Вопрос «зачем люди заводят детей?» быстро портит вежливую беседу. Особенно если спросить, для кого именно они это делают.
«Мы хотим ребёнка». Хорошо. Мы хотим продолжения, семьи, тепла, своих глаз на чужом лице. Мы боимся старости. Нам надоело отвечать маме. Будущего человека ещё нет, а желание уже вполне взрослое и настойчивое.
Я не верю в удобное деление: хорошие родители рожают из чистой любви, плохие — из эгоизма. Решение начинается с нашего желания. Настоящая проверка случится позже: выдержит ли оно появление отдельного человека, который не обязан исполнять наш замысел?
Гены не пишут семейный кодекс
Ричард Докинз описывал организмы как «машины для выживания» генов. В этой картине размножение продолжает существование генов. Счастья конкретному родителю или ребёнку эволюция не обещала.
Звучит беспощадно. Но «эгоизм гена» — образ для объяснения эволюции, а не характеристика матери. Ген не сидит в засаде с планом захвата детской. У него нет намерений; у человека есть мотивы и способность отвечать за решения.
Влечение, нежность к младенцу, желание семьи существуют вместе. Назвать всё химической петлёй — эффектный способ уйти от разговора. Биология объяснит, откуда взялась возможность размножаться. Почему именно ты хочешь стать родителем и что собираешься делать потом, придётся объяснять самому.
Стакан воды и семейный заказ
У следующего аргумента запах семейного обеда. «Часики тикают». «Когда внуков?» «Кто тебе стакан воды принесёт?» Будто бездетный человек доживает последние годы возле пересохшего колодца.
Страх одинокой старости серьёзен. Когда близкому уже нужна ежедневная помощь, стакан воды перестаёт быть фигурой речи. Я понимаю желание знать, что тебя не оставят. Но любовь к ребёнку и расчёт на будущую сиделку требуют разных ответов.
Ребёнок может любить тебя и жить далеко. Болеть. Нуждаться в помощи сам. Даже прекрасные отношения не превращают его в гарантию твоей благополучной старости. Гарантию заботы в старости хочется получить сейчас, а дать обещание предлагается тому, кто ещё не родился.
С «полноценной семьёй» ещё хуже. Без ребёнка тебя записывают в пустоцвет, с ребёнком наконец разрешают считаться нормальным. Для чужого спокойствия это замечательное решение. Только вставать ночью придётся не всему застолью. Люди, которые требуют внуков, могут так и остаться зрителями.
Уступить нажиму — не значит захотеть родительства. Младенец не обязан всю жизнь изображать удачный ответ родственникам.
Нет, я так не играю
Самый сильный для меня мотив начинается там, где кончается разговор о стакане воды. Однажды нас не будет. Совсем. Голос, жесты, любимые шутки, привычка морщить нос — всё это просто исчезнет?
Нет, мать вашу. Я так не играю.
Мне не нравится небытие. Не хочу благородно кивнуть ему и признать, что всё вышло чудесно. Хочется, чтобы что-то от меня осталось в мире, когда меня самого уже не будет.
Вот сделка, которую хочется предложить вечности:
«Я знаю, что ты меня убьёшь. Знаю, что от меня останется горстка фосфатов. Но я оставлю здесь того, кто помнит мои глаза. И пока этот человек жив — я, сука, тоже жив».
Ребёнок как личный хоркрукс из «Гарри Поттера». Попытка оставить часть себя в другом живом человеке и надрать задницу вечности. Смешная, отчаянная, очень человеческая попытка. Но альтруизма в ней меньше, чем хотелось бы написать в семейном альбоме.
И тут начинаются неприятности. А если он не хочет быть моим продолжением? Не любит то, что люблю я. Не помнит того, что важно мне. Не выбирает мою профессию, страну, веру. Возможно, смеётся над моими убеждениями, и притом обоснованно.
Я могу сопротивляться собственному исчезновению. Я не могу назначить другого человека охранником своей памяти. Сходство радует, память согревает; ни то ни другое не даёт права запрещать ребёнку стать непохожим.
Возражение, которое не закроешь фотографией малыша
Антинаталист спрашивает: «Ты хочешь оставить след. Хочешь семью. Боишься смерти. А ребёнка ты спросил?»
Нет. И спросить невозможно.
Мы приглашаем человека в мир с гарантированной смертью. С болью и потерями. С риском войны, чужой жестокостью и необходимостью читать политические новости.
А в приглашении — улыбка малыша и обещание счастья.
Радость тоже будет возможна. Но заранее узнать, согласен ли он на весь набор, нельзя. Решение принимают одни, а прожить его должен ещё кто-то. Ребёнку достаётся не наш красивый мотив. Ему достаётся мир.
У небытия нет опыта, с которым можно свериться. Значит ли это, что сравнение жизни с отсутствием жизни бессмысленно? Нет: вопрос о вреде и о том, кому он причинён, остаётся. Я не умею закончить этот спор одним абзацем. И не доверяю лёгкости, с которой его заканчивают за семейным столом.
При этом из нашего эгоизма не следует, что всякая будущая забота — обман. Желание иметь ребёнка возникает у родителя. Любовь способна выйти за пределы этого желания. Проверяется это поступками, а не тем, как благородно ты говорил вначале.
Мне здесь понравилось. Заходи
Но есть желание, которому в этом споре тесно между стаканом воды и страхом смерти. Кто-то хочет ребёнка ещё и потому, что любит этот чёртов мир.
Не весь. Некоторые его части хочется немедленно закрыть на ремонт, а ответственных вызвать к доске. И всё-таки здесь есть музыка, от которой мурашки. Есть дурацкая шутка, после которой двое уже не могут нормально разговаривать. Есть океан. Запах пирожков. Момент, когда у тебя впервые получается то, что вчера казалось невозможным.
Разве можно увидеть всё это и ни разу не захотеть сказать кому-то: «Послушай. Посмотри. Попробуй»?
В таком желании ребёнок перестаёт быть памятником родителю. Ты хочешь показать ему то, благодаря чему сам рад, что оказался здесь. Не потребовать, чтобы он полюбил ту же музыку. Дать ему возможность найти свою.
«Мне здесь понравилось. Заходи. Будет трудно, но я помогу освоиться».
Эгоизм хозяина вечеринки. Вино кисловато, музыка иногда фальшивит, соседи вот-вот вызовут полицию. А он всё равно зовёт, потому что вечер получился прекрасный. Только на эту вечеринку приглашают человека, который не может отказаться. Вот где весёлая аналогия спотыкается, и правильно делает.
Любовь к жизни объясняет, почему хочется поделиться ею. Она не может за другого ответить на вопрос, стоило ли ему приходить. Моё удовольствие ничего ему не гарантирует. Нельзя показать красивый закат вместо ответа на вопрос о согласии.
Но и вычеркнуть эту любовь из разговора я не хочу. Тогда остаются только гены, страх и семейный заказ, словно никто никогда не звал в мир из радости. Мне близко такое приглашение. Особенно та его часть, где обещают помочь освоиться.
Человек после большой идеи
Можно отказаться от родительства. Никакой ребёнок не нужен для оправдания твоего существования. Можно выбрать родительство — без гарантии, что выбор будет лёгким или что другой человек когда-нибудь скажет спасибо.
Я отделил бы желание продолжиться от готовности заботиться. В первом много красивого: победа над смертью, цепочка предков, глаза будущего поколения. Во втором — человек, который проснулся, плачет и сейчас нуждается в тебе. Рассуждение о вечности его не накормит.
Он не обязан исправить твои отношения. Вернуть смысл. Успокоить бабушку. Остаться удобным воплощением мечты. И точно не обязан доказать, что твоя жизнь была не напрасной.
Мне хочется надрать задницу небытию. Только ребёнок не должен всю жизнь расплачиваться за мою драку.
Продолжение разговора — в Telegram.
Better Read Reider
